Индустрия прорывов. Интервью Анатолия Чубайса, Председателя Правления УК «РОСНАНО»

Он возглавлял Администрацию президента, Министерство финансов и РАО «ЕЭС России». Сейчас Анатолий Чубайс, один из самых известных экономистов и политиков страны, занимается проектами в сфере инновационной медицины и микроэлектроники, металлургией и новыми материалами. Другими словами, он руководит РОСНАНО — компанией, создающей фундамент для технологических достижений, которые могут появиться спустя долгие годы, но изменят известный человеку мир.

Став генеральным директором, а потом председателем правления РОСНАНО, вы взяли на себя ответственность за всю инновационную экономику России. Вернее, так это иногда преподносят. Есть ли в других странах аналоги вашей роли?

На самом деле, это не так — за инновационную экономику в правительстве отвечает Аркадий Дворкович. А если смотреть на ключевые государственные институты развития, то вы должны помнить о Сколкове, РВК, Фонде содействия развитию малых форм предприятий в научно-технической сфере. Да мы и сами не считаем, что главным может быть кто-то один. И я крайне рад позитивному взаимодействию с коллегами.

Какую ситуацию мы можем увидеть, если посмотрим на весь остальной мир? Как минимум полтора десятка ведущих стран приняли нацио­нальные инициативы по развитию наноиндустрии — от США и Китая до Южной Кореи и Финляндии. Россия начала это делать чуть позже, с 2007 года, но все же мы пытаемся прорваться в передовой отряд. Так что в этом смысле в мире есть ситуации, аналогичные нашей. Но есть и существенные отличия. Скажем, американская нанотехнологическая инициатива фокусируется только на науке — финансировании той части инновационного цикла, которая из иных источников средств не получит. Мы же изначально хотели создать конкурентоспособную индустрию, и наша главная задача — объем производства нанопродукции в России. И для достижения этой цели необходимы серьезные ресурсы и средства — больше, чем необходимо американской программе развития нанотехнологий.

Можно ли теперь говорить, что инфраструктура для наноиндустрии в России более подготовлена, чем в странах, претендующих на лидерство в этой отрасли?

Конечно же, инновационная инфраструктура у нас менее подготовлена — в 2008–2009 годах она находилась на стадии «ноль» или даже «минус». Ее просто не существовало. Я бы описал эту ситуацию так: в ортодоксальной модели достижения науки внедряются в производство, что дает науке средства на дальнейшие исследования. А у нас этот процесс не работает уже на первом этапе. В чем причина? В том, что помимо науки и производства есть еще один мир, который называется «инновационная экономика». Этот мир сопоставим и с наукой, и с производством — по сложности и отраслевой дифференциации, по составу элементов и нормативной базе, по юридической основе и уровню необходимой компетенции. Наука у нас была, производство было, а вот инновационной экономики в этом смысле слова не существовало в принципе. Причем внутренние отличия инновационных циклов в разных отраслях колоссальные. Инновационная экономика при переходе от науки к производству в фармацевтической отрасли и, например, в микроэлектронике — это совершенно разные вещи. В мире инновационной экономики есть еще десятки отраслевых миров, и каждый из них живет по своим законам. В этом смысле у нас отсутствовали необходимые, базовые категории: и законодательство, и инфраструктура, и компетенции.

Конечно, процесс внедрения научных достижений в плановой экономике существовал. Но для условий свободного рынка подходили очень немногие из таких механизмов. Тем более что я сам в «мирной жизни» — до всяких политических задач — десять лет проработал в этой сфере на кафедре экономики исследований и разработок и хорошо понимаю, как это было устроено в советское время. Так что инновационная экономика создается практически с нуля.

Можно ли еще раз коротко проговорить, в чем смысл и назначение РОСНАНО? Почему это направление фундаментально важно для всего мира?

Давайте начнем со слова «нано». Все мы помним, что лет 30–40 назад возникло понятие «микро» (микроэлектроника, микробиология и прочее), которое относилось не к чистой науке, а к технологиям. Выяснилось, что в микродиапазоне (10 в минус шестой степени) можно успешно осуществлять целенаправленные воздействия на материю. С уровня лабораторных разработок такие технологии перешли на уровень промышленности, и микроэлектроника перевернула весь мир.

Впрочем, еще раньше — примерно в конце Второй мировой войны — человек смог пробраться внутрь ядра, благодаря чему возникли атомные технологии. И так получилось, что их промышленное применение было осуществлено в 40–50-е годы прошлого века, а промышленное освоение микротехнологий началось несколько позже — в 60–70-е годы. Логично предположить, что развитие технологий должно было идти от микроуровня к наноразмерным объектам и дальше — к атомным технологиям. Но вышло иначе. Почему? Возможно, одна из причин — военное применение атомной энергии, что и стало мощнейшим драйвером развития этой сферы науки.

Так или иначе, нано- находятся между микро- и атомными технологиями. Нанотехнологии — это способность осуществлять целенаправленное воздействие в диапазоне от 1 до 100 нанометров, достаточно радикально меняя, таким образом, свойства материала.

Хронология нанотехнологий такова: в 1980–1990-е годы появилось большое количество научных работ и первых технологических прорывов, связанных с нано. Вспомните знаменитую фразу Ричарда Фейнмана: «Там внизу очень много места» (1961). «Там» — это на один уровень ниже, чем микро. В 1990-е годы после осознания возможности воздействовать на вещество на этом уровне последовало открытие важнейших и элементарных материалов и структур: фуллеренов, графена и нанотрубок. Нобелевскую премию за графен Андрей Гейм и Константин Новоселов получили уже в 2010-м. Именно тогда базовые и технологические прорывы на наноуровне стали превращаться в массовые. Причем речь идет о междисциплинарном тренде. Он касается конструкционных материалов, покрытий, фармацевтики, наноэлектроники, оптики и др. Междисциплинарность — одно из базовых свойств нанотехнологий. Выяснилось, что методы изменения свойств материалов на наноуровне начинают получать промышленное применение. Поэтому принятие Россией инициативы в 2007 году по предложению директора Курчатовского института Михаила Ковальчука кажется мне очень важным и позитивным.

Сколько проектов вы финансируете, кто ваши партнеры, соинвесторы и каковы результаты на сегодняшний день?

У нас есть два вида деятельности: бизнес и инфраструктура. Начну с последней. Ею занимается ФИОП — Фонд инфраструктурных и образовательных программ, который входит в группу РОСНАНО. Он занимается созданием наноцентров (настоящих фабрик стартапов), инжиниринговых центров, стандартизацией, сертификацией, метрологией, образовательными проектами — то есть создает инфраструктуру, которая просто необходима бизнесу. А по коммерческой части наша задача — инвестировать в проекты, которые обеспечат создание наноиндустрии. Ее объем — важнейший показатель эффективности нашей работы, и к 2015 году он должен составить 900 миллиардов рублей. Продукции на 300 миллиардов произведут наши проектные компании, на 600 миллиардов — компании, которые прямого отношения к РОСНАНО не имеют, но для которых мы делаем инфраструктурные решения, чем косвенно их поддерживаем.

Необходимо сказать, что у нас усиливается бизнес-компонент. Требование возвратности вложений — важная причина наших последних преобразований. В этом году мы создали управляющую компанию и, по сути, становимся семейством фондов private equity, инвестирующих в российскую наноиндустрию на условиях возвратности и доходности. Сегодня у нас 94 проекта, которые охватывают различные отрасли — от металлургии и инструментального производства до фармацевтики и электроники. Общий объем проинвестированных средств — 140 миллиардов рублей. Для меня очень важно, что к этой сумме добавляется большой объем средств (около 170 миллиардов рублей), привлеченных в наши проекты от частных инвесторов.

У вас уже есть примеры успешных и неуспешных выходов?

Да, у нас уже есть несколько выходов. Разного масштаба, но в целом это позитивные истории с хорошей доходностью. Приведу один пример. Около шести лет назад мы нашли компанию IPG Photonics, основанную русским профессором Валентином Гапонцевым. Компания провела листинг на NASDAQ и стала одним из лидеров в мировом лазеростроении. Мы вложились в эту компанию с условием, что на наши средства в России появится производство. И его организовали в Московской области, в городе Фрязине. Сейчас построенный там завод играет для компании важную роль, потому что исторически вся она выросла из этого города. Мы вышли из проекта с доходностью чуть больше 20%.

Какие российские нанопродукты идут на экспорт?

Из общего объема произведенной в 2013-м году в России нанопродукции на 522 миллиарда рублей экспорт составил 94 миллиарда рублей. Приведу пример: пермская компания «Новомет». Группа инженеров, занимавшихся нефтянкой и насосами для нее, предложила две идеи. Первая — порошковая металлургия: за счет спекания нанодисперсного порошка изготавливаются сверхпрочные детали для самых сложных узлов погружных насосов. Вторая идея — нанопокрытия. Компания начинала с выручки в 3 миллиона долларов, а сейчас выросла до 350 миллионов и конкурирует на мировом рынке с Schlumberger. У нее большой объем экспорта, и с поставок насосов она выходит на сервисные функции для нефтяных компаний и очень последовательно и динамично развивается. Мы с удовольствием проинвестировали «Новомет».

Существует ли какая-то негласная страновая специализация в нанотехнологиях? Например, страна А — номер один в разработке биомедицинских наноматериалов, а страна Б — номер два в наноэлектронике.

Отчасти она есть. Но количество стран, которые занимаются наноиндустрией, ограниченно, и состав лидеров достаточно точно известен: США, Южная Корея, Япония, Тайвань, Финляндия и некоторые другие европейские страны. Ну и Китай, который весьма бурными темпами продвигается вперед. Внутри, например, группы БРИКС специализация тоже существует. Например, Индия — это, очевидно, авиастроение и фармацевтика, в том числе инновационная, хотя в большей степени дженерики. Если же говорить о лидерах в наноэлектронике, то первым делом надо вспомнить США и Тайвань.

У России нет своих приоритетных направлений?

В России формирование наноиндустрии началось совсем недавно. И не все компании, которые возникли в 2008–2010 годах, дожили до сегодняшнего дня. Но те из них, кто смог прорваться, вышли на объемы от 100 до 300 миллио­нов долларов. Да, это успех, но это не мировое лидерство.

Все-таки можно ли, оценив объем инженерных компетенций, который есть в России, сказать, какая у России сформируется направленность?

Эта направленность лежит немножко не в отраслевом срезе. Есть виды наноиндустрии, в которых не надо пытаться победить мир. Возьмите наноэлектронику. Например, компания TSMC — это гигантский автоматизированный конвейер, который проводит довольно однородные производственные операции в массовом масштабе. Но это не российская история — мы не очень большие мастера в массовых и стабильных операциях. Есть виды хай-тека, в которых мы вряд ли сумеем стать лидерами. И не потому, что в России мало квалифицированных кадров, а просто из-за самого характера такой деятельности. Но в той же электронике есть направления отдельных прорывов, и мы динамично движемся в этих направлениях. Как вы знаете, транзисторы работают на основе электромагнитных взаимодействий, тo есть хранят информацию в виде электрических зарядов, но есть новая платформа, основанная на использовании магнитных эффектов. Это магниторезистивная память (MRAM), которая хранит информацию в виде магнитных моментов.

В традиционной оперативной памяти компьютера для сохранения информации необходима постоянная подача электроэнергии: вы выключаете компьютер, и содержание такой памяти стирается, необходимо заранее сохранять информацию, например на жестком диске. А в магнитной памяти электроэнергия требуется только для перезаписи запоминающих ячеек. Вы можете записать информацию, и она будет храниться практически вечно — такая память полностью энергонезависима.

Затраты на электроэнергию значительны для всех видов электроники. Место для размещения своих дата-центров Google выбирает, исходя из необходимости минимизировать расходы на электроэнергию и, в большей степени, охлаждение. Кроме того, MRAM-память может оказаться новым прорывом, так как способна работать при достаточно высоких температурах, что открывает для нее новые возможности применения. Именно поэтому на площадке технополиса «Мос­ква» мы вместе с нашими французскими партнерами запустили первое микроэлектронное производство по MRAM-технологии. И наши компетенции в этом серьезно помогли.

Бывают ситуации, когда наши компетенции помогают и в медицине. Среди наших проектов есть уникальные американские компании BIND Therapeutics и Selecta Biosciences, которые предлагают новые технологические платформы для разработки новых лекарств и вакцин. Они получили наши инвестиции с условием открытия подразделений в России. Со временем специалисты российских лабораторий BIND и Selecta доказали, что могут полноправно участвовать в развитии технологических платформ.

Большинство людей все еще не до конца осознали формирование наноиндустрии. Кажется, у «микро» был более короткий шаг до общественного признания. Но так происходит, наверное, с каждым новым витком. Какие открытия уже свершились? Что мы можем заметить «невооруженным глазом»?

Я не уверен, что у «микро» был шаг короче. Компьютеры появились в 1960-е, но когда они вошли в нашу жизнь? Впервые лэптоп я взял в руки в 1992 году. Важно понимать, что между выходом продукта на индустриальный и потребительский рынки существует зазор. Мне кажется, что микроэлектроника дошла до по-настоящему массового пользователя скорее в 1990-е, хотя появилась на 30 лет раньше. В каком-то смысле в наноиндустрии происходит то же самое. Абсолютное большинство наших проектов сегодня — не B2C. Но это естественный процесс и одна из причин критики в наш адрес: «А где же ваше нано? Деньги распилили, все понятно, а нано мы не видим!» Действительно, лишь небольшое количество наших продуктов адресовано потребительскому рынку. Есть небольшой стартап по нанокосметике в Уфе, они делают неплохой крем, но мы из этого проекта уже вышли. Есть хорошая мазь Flexiseq от ревматических болей. Или, например, недавний стартап — водоотталкивающее покрытие для лобового стекла автомобиля, созданное на основе гидрофобного состава. Не только эффективное, но и устойчивое к внешним воздействиям; такое вещество можно использовать для защиты всего автомобиля целиком или даже стекол зданий — разработки в этой сфере сейчас идут. Да, какие-то потребительские проекты появляются, но пока их немного. Подождите, это все не полгода работы и даже не год. У «микро» это заняло 20–30 лет.

Какие у вас пороговые значения? С какого момента проект вас начинает интересовать?

В группе РОСНАНО есть некоммерческая часть в виде Фонда инфраструктурных и образовательных программ. И в нем мы начинаем с нулевого порога, создаем стартапы из ничего. Я упомянул наноцентры — это фабрики стартапов. Первый наноцентр мы ввели только года два назад. Сейчас в России работают уже 11 наноцентров и 275 созданных ими стартапов — от Татарстана и Ульяновска до Мордовии и Новосибирска.

Какова скорость нарастания этого потока стартапов? И каково их качество?

Конечно, существуют строгие KPI. У каждого наноцентра есть плановое количество стартапов, которые необходимо создать в течение года. Да, уровень их «смертности» довольно высокий, около 70–80%. В то же время из ОАО «РОСНАНО» мы смотрим на них глазами инвесторов, потому что молодая, динамично растущая компания — это возможный объект для будущих инвестиций.

До 2016 года вы планово убыточные. Со всем сегодняшним контекстом не возникает ли у вас ощущения, что нужно эту границу сдвигать на два-три года?

Я думаю, что нет. У этих цифр есть и абсолютно объективная причина, а есть и какие-то наши ошибки. Объективная сторона простая: любой private equity фонд сначала ищет проекты, потом отбирает, инвестирует, начинает строить. Фундамент, стены, оборудование, наладка и… пуск! После старта производство нужно отладить, вывести продукты на рынок, и только после этого оно начнет приносить доход. И тогда уже можно выходить из проекта. В нормальной жизни этот процесс занимает не менее пяти лет. А в российской жизни все, что связано с реальным сектором, гораздо сложнее, длительнее и труднее. В этом смысле ты пять лет постоянно вкладываешь и по определению не можешь быть доходным. Такова особенность нашего бизнеса, которую мы не можем до сих пор разъяснить общественности.

Но 2016 год — не слишком ли оптимистичный прогноз?

Надеюсь, что не слишком. Да, помимо объективной особенности нашего бизнеса есть и ошибки. Мы ошибочно проинвестировали некоторые проекты, потеряли деньги. Но тем не менее мы не сдвигаем сроки выхода на окупаемость, и я не хотел бы, чтобы мы делали это в будущем.

Как устроена индустрия прямых инвестиций в России?

Это очень интересная сфера. В России она возникла 10–15 лет назад, и за это время сформировались отечественные компании с большими именами. Например, у Baring Vostok репутация сильнейшей команды, и уровень доверия к ним таков, что они очень легко привлекают деньги. Но в то же время за 10–15 лет private equity не стала массовой индустрией, на рынке утвердились лишь единицы управляющих компаний. Более того, сама отрасль выстроена совершенно парадоксальным образом, который трудно укладывается в голове: для вложения в России профессиональные управляющие привлекают деньги на Западе! То есть в самой России они не собирают денег вообще. Это означает, что местные инвесторы не умеют и не готовы инвестировать в private equity. Да, это очень специальный вид бизнеса, для которого раньше даже не существовало юридических рамок. Вместе с Минэкономразвития мы наконец создали правовую основу, появился закон, который позволяет заниматься private equity в России в юридически корректной форме. Российское инвесттоварищество — это и есть аналог фонда private equity.

Конечно, интереснее всего в Китае. То, что там происходит, — это буря и натиск. Каждые два-три года все меняется, рождаются целые отрасли, которых просто не было раньше. И иногда это происходит настолько бурно, что своим взрывным ростом они разрушают мировой рынок. В пример можно привести трагическую для РОСНАНО историю — поликремний. Когда мы начинали строить поликремниевый завод в Иркутской области, в Китае практически отсутствовало аналогичное производство. На момент, когда мы свой завод построили, Китай ввел в работу производства, которые по мощности сопоставимы с объемом всего мирового рынка.

Думаю, что состав российских инвесторов в private equity начинает формироваться только сейчас. Кто является классическим инвестором в этой сфере?

Во всем мире их виды давно известны. Во-первых, это пенсионные фонды. В России негосударственные пенсионные фонды вообще не имеют юридического разрешения для вложений в private equity. Подобная ситуация наблюдалась в США: индустрия 20 лет жила с объемами на уровне 100 миллионов долларов в год, но в конце 1970-х годов американским пенсионным фондам разрешили инвестировать в private equity. И индустрия пошла вверх невероятными темпами — сегодня ее объем превышает банковский сектор.

Не так давно председатель правительства поручил Центральному банку и Министерству финансов совместно с нами разработать предложение, которое сможет открыть российской пенсионной системе возможность инвестировать в private equity. Сегодня в российских НПФ находится больше 2 триллионов рублей. Один процент от них — это 20 миллиардов рублей. И это возобновляемые деньги. Очевидно, что так можно в корне изменить всю ситуацию.

Во всем мире существуют эндаументы, целевые фонды для некоммерческого использования — в образовании, медицине или культуре. Конечно, у нас в стране их очень мало, буквально единицы — Сколково, МГИМО да Высшая школа экономики. Не стоит забывать и о семейных офисах состоятельных россиян, которые тоже должны как-то размещать свои деньги. В России этот набор limited partners только начинает формироваться. Я думаю, что мы находимся в точке старта, и следующие пять лет обещают резкий рост объемов средств, доступных для индустрии.

Но если у институциональных инвесторов России есть проблемы, то какие трудности могут быть у частных инвесторов?

Сознание. Отдать свои деньги, чтобы вы на них зарабатывали? Для этого нужно иметь невероятное доверие. Люди из списка Forbes обязательно спросят: «Ты лучше меня будешь зарабатывать? Что-то тебя я в Forbes-100 не вижу… Ты кто такой?» Отечественная ментальность еще не дозрела до понимания, что private equity — это отдельный вид деятельности, в котором формируется своя профессиональная компетенция. В этой отрасли торгуют не деньгами, а собственным умением вкладывать. Для этого нужны время, авторитет и репутация. Это только начинает формироваться — не только со стороны управляющих, но и со стороны инвесторов.

На последнем Санкт-Петербургском форуме мы впервые провели панельную дискуссию по этой теме, впервые собрали вместе limited partners и general partners. И я с большим уважением отношусь к Baring Vostok, Russia Partners и другим компаниям, которые гораздо профессиональнее нас, которые имеют 15 лет опыта. Сейчас мы все вместе договорились о создании некоммерческой ассоциации, которая будет продвигать в России сам проект private equity индустрии.

Пока российская индустрия очень отстает от того, что происходит у соседей по БРИКС. Или это не так?

Если говорить о мире, то там происходит уже постреволюция. На последнем конгрессе по прямым инвестициям выступал президент Carlyle с предложением изменить базовые понятия, так как сейчас private equity относится к категории альтернативных инвестиций. Но какие же они альтернативные, если их объем в 1,5 раза больше, чем у так называемых классических.

Если говорить о БРИКС, то я не знаю серьезных бразильских компаний. Вижу несколько индийских и колоссальное количество китайских. Думаю, их количество исчисляется сотнями. А в России их единицы. В Южной Африке знаю одну-две. В этом смысле Россия на среднем уровне. Она послабее Китая, но сильнее остальных соседей по БРИКС.

Какие российские регионы, на ваш взгляд, готовы к работе с иностранными инвесторами, заинтересованными в научно-технологических бизнесах?

По опыту работы у нас сформировался список из примерно 15 регионов, которые всерьез, цепко и напористо занимаются инновациями в целом и наноиндустрией в частности — несмотря ни на какие политические трудности. В лидерах — Москва, Татарстан, Мордовия, Новосибирск, Томск, Пенза, Ульяновск. В этой сфере их работа выстроена системно. В последнее время хорошую динамику также демонстрирует Самара.

Насколько плотно Россия сотрудничает или не сотрудничает в научно-технологической сфере с развивающимися странами?

В целом уровень сотрудничества я бы описал как недостаточный. Очевидное исключение — Китай, с которым наращивается взаимодействие, в том числе и со стороны РОСНАНО. Нам очень интересна Индия, но отношения пока не очень сильны. Я совсем не вижу серьезного взаимодействия с Бразилией. Существуют связи с ЮАР в хорошо растущей отрасли солнечной энергетики, но тоже довольно слабые. Но по большей части это исключение.

Конечно, интереснее всего в Китае. То, что там происходит, — это буря и натиск. Каждые два-три года все меняется, рождаются целые отрасли, которых просто не было раньше. И иногда это происходит настолько бурно, что своим взрывным ростом они разрушают мировой рынок. В пример можно привести трагическую для РОСНАНО историю — поликремний. Когда мы начинали строить поликремниевый завод в Иркутской области, в Китае практически отсутствовало аналогичное производство. На момент, когда мы свой завод построили, Китай ввел в работу производства, которые по мощности сопоставимы с объемом всего мирового рынка. Само собой, рынок катастрофически рухнул, а десятки крупнейших компаний обанкротились. И наш проект вместе с ними: начинали с цены 400 долларов за килограмм поликремния, а закончили 16 долларами. 25-кратного снижения было не выдержать, в итоге проект оказался неудачным. Обанкротился и ряд китайских компаний, поскольку они тоже не ожидали от себя такого.

Мы только выстраиваем настоящие взаимоотношения с Китаем, в котором нам интересны и инвесторы, и возможные проекты. РОСНАНО планирует резко активизировать свое китайское направление. Надеемся, что в ближайшее время мы создадим венчурный фонд с китайскими и корейскими партнерами.

Что из того, что разрабатывалось внутри РОСНАНО, начнет производиться в ближайшие годы?

Ядерная медицина. Направление, которое в мире динамично развивается, в России находится в самой начальной стадии. Несколько месяцев назад в Уфе мы запустили Центр позитронно-эмиссионной томографии, и он показывает очень высокую эффективность. Активно помогло руководство республики и ее президент Рустэм Хамитов. Здесь могут поставить диагноз на самой ранней стадии развития заболевания, когда никакими другими способами он не ставится. Профиль этого центра — онкология и сердечно-сосудистые заболевания, то есть две главные причины смертности в России. Причем в обоих случаях ранняя диагностика радикально улучшает шансы на излечение. В этом году мы планируем запустить аналогичные центры в Брянске, Воронеже, Липецке и Орле. Вслед за ними пойдет вторая волна — еще девять регионов, вплоть до Дальнего Востока. И это тот B2C, о котором мы говорили. Кроме того, мы надеемся на отечественное оборудование, которое в дальнейшем можно будет использовать. Поэтому сотрудничество с Росатомом кажется нам крайне перспективным и интересным.

Теперь о B2B. Хорошо известно, что добавление нанотрубок, скажем, в алюминий приближает его по прочности к титану. Композит из меди и нанотрубок имеет проводимость меди, но выдерживает электрический ток в сто раз большей силы. Пластики становятся электропроводными, и их прочность растет на десятки процентов. Нанотрубки оказывают радикальное влияние на свойства резины, красок, керамики, цемента, а также на свойства литий-ионных батарей и композитов. Последнее важно для множества отраслей, и в том числе для автомобильной.

Эти знания накапливались последние 20 лет, в мире зарегистрировано более 18 тысяч международных патентов по использованию нанотрубок для улучшения свойств материалов, но все это время существовали две фундаментальные проблемы. Первая: отсутствовала технология массового производства нанотрубок со стабильными свойствами. Вторая: проблема внедрения нанотрубок в материал — если добавить нанотрубки в сплав алюминия, то они попросту всплывут или растворятся. Так вот, у нас есть основания считать, что мы полностью решили первую проблему: разработали уникальную технологию производства одностенных углеродных нанотрубок, которая впервые решает проблему их масштабного производства. По критерию «цена/качество» она лучше всех мировых аналогов. Что касается второй проблемы, то мы приближаемся к ее решению по целому спектру материалов.

Я говорю о новосибирской компании OCSiAl, во главе которой стоят сильный предприниматель Юрий Коропачинский и талантливый ученый Михаил Предтеченский. У них очень мощная команда, и именно сейчас она вышла на прорыв. На территории новосибирского академгородка запущено производство, вовсю идет разработка конкретных применений. Я думаю, это направление, в котором Россия может претендовать на мировое лидерство. Похоже, наша проектная компания добралась до того, что никак ни у кого не получалось, — до промышленного масштаба этой технологии. Мы рассчитываем, что уже в будущем году она покажет результаты в различных отраслях применения.

Каких новых открытий вы сами ждете больше всего? И какие особенно интересные лично вам разработки находятся на стадии тестирования?

Мне интересна тематика регенеративной медицины. Искусственное выращивание органов способно совершить колоссальный прорыв в медицине — думаю, ближе к 2020-м годам. Мне интересно все, что основано на биоинформатике, когда знание, например, генома человека позволяет предложить ему индивидуальные фармацевтические средства, учитывающие специфику организма.

Я верю в будущее наноматериалов, а именно в углеродные нанотрубки. Подумайте: весь мир, вся техносфера состоит из металла, пластика и цемента. Это материалы, которые сегодня изготавливаются сотнями миллионов тонн. И вот с помощью добавления нанотрубок вы получаете увеличение механической прочности на 20–50%! Масштаб этой революции трудно оценить. Увеличение прочности ведет к уменьшению массы конструкции, что в случае транспорта означает снижение потребления топлива. Более того, по всей цепочке изготовления изделия возникают мультипликативные эффекты, которые радикально увеличивают энергоэффективность и снижают материалоемкость техносферы. И особенно важна здесь потенциальная массовость применения этой технологии в традиционно российских отраслях — металлургии и промышленных материалах, электротехнических изделиях и пластике.

И я рад привести пример: вместе с нижнекамскими шинниками мы находимся на стадии завершения проекта по использованию нанотрубок при производстве автомобильных покрышек. Существует «золотой треугольник» параметров шин — тормозной путь, топливная эффективность и истираемость шин, он «волшебный», потому что если вы улучшаете один параметр, то другой обязательно ухудшается, они противоречат друг другу. Внедрение нанотрубок в шины улучшает все три параметра одновременно в диапазоне 10–25%, что является уникальным результатом. Надеемся, что в будущем году мы перейдем к опытно-промышленному производству. Перспективно и добавление нанотрубок в пластики и композиты. Одна из крупнейших проблем этих материалов — окраска. АБС-пластики или SMC-композиты, из которых изготавливаются десятки миллионов автомобильных деталей в год, для покраски необходимо сначала загрунтовать — просто потому, что эти материалы неэлектропроводны. С нанотрубками они окрашиваются дешевым и экологически безвредным методом порошковой электростатической окраски вместе с металлическими деталями по той же технологии. Введение нанотрубок в композитные материалы для авиастроения способно в ближайшей перспективе решить проблему молниезащиты.

В общем, применение нанотрубок в базовых конструкционных материалах на уровне массовых технологических процессов может дать десятки или сотни прорывов в реальном секторе экономики. И мне кажется, что мы имеем все шансы, чтобы оказаться здесь на мировом уровне, если вообще не выйти в лидеры.

Источник: BRICS , 11 ноября 2014
Поделиться
Rss-канал